AShSA

Водолаз
Лишь работа и быт. Водолаз оттолкнулся от дна
и всплывает к высокому проблеску света Господня.
Кто звонил, тот и снится - как будто звонили из сна,
или снов не осталось за тесным пределом сегодня.

Или сна не осталось, а так продолжается явь,
и наверно у яви в каком-нибудь дальнем запасе
есть история, где водолаз отправляется вплавь
к миражу побережья - а катер ушел восвояси.

Продолжается времечко. Осень за горло берет,
отдаются долги, небожители сходят с экрана,
открываются новые звезды, младенец орет,
и устами дурного младенца глаголет нирвана.

Что ж, отправимся дальше. Ведь нам обещали как раз
объяснение сна, где прибрежной тропой, мимо чей-то
полосы, неуклюжий и страшный, бредет водолаз,
а мобильник звенит и звенит, как китайская флейта.

Тут вот какая история. Есть у меня почти полный тезка, Александр Леонидович Шапиро (юзер

burrru). Прекрасный автор, между прочим, горячо рекомендую.

Так вот, на небезызвестном сайте Журнального Зала, magazines.russ.ru, в разделе "Авторы", большинство моих публикаций приписаны ему.

Что с этим делать, ни я, ни он не знаем. Неоднократные наши обращения к заведующим сайтом, Тихоновой и Костырко, не привели ни к какому результату (и, подавляющей частью, просто остались без ответа).

Таким образом, этот пост имеет две цели:

- Предупредить тех, кто интересуется моим и Александра Леонидовича творчеством, чтобы не смешивали нас. (мои посты в интернете обычно помечены ASh или AShSA, а в журнальных публикациях я стараюсь указывать отчество, Аронович);

- Спросить совета, что еще можно делать в подобной ситуации.

Еще раз повторяю, что разногласий на данную тему между нами нет. Этот пост согласован с моим тезкой.

На следующей неделе в Париже.

Искушение

А третья ведьма говорит
оставшимся двоим:
- Он вписан в черный кондуит,
он должен стать моим! -
Кидает волосок на дно,
огнем рисует знак.
А я как тряпка, как бревно, мне ничего, мне все равно,
мне хорошо и так.

Тогда двенадцать колдунов,
ловцов невинных душ,
готовят мне двенадцать снов
про дивный муленруж.
Но так душа полна вины
и так смешон масштаб
ее земной величины, что отменяют колдуны
противный калдыбаб.

Тогда сам папа Вельзевул
вылазит из глубин,
и водружается на стул,
как важный господин,
и говорит, кривя губой:
повсластвуй чем захошь -
но я даю ему отбой. Я даже властвовать собой
не склонен и негож.

Но тут встревает мелкий бес,
проныра и вихля:
- Кому полезнейший бельмес,
всего за два рубля! -
и вот кружится голова,
в душе поет гармонь:
Даешь халя! ву волшебства! за два рубля! всего за два!
полтинник сэкономь!

Был славный малый без затей
замечен наверху,
и вот теперь он богатей,
продавшийся греху.
Народ лоснится, как парча,
струится, разномаст.
Простите, люди, богача! Алчба суха и горяча.
Богач, полтинником бренча,
сбирает, кто подаст...

Я занимался дотемна,
пока не плакала бумага,
пока не падала волна
самозабвенного напряга.
Я поднимался до зари,
сплавлялся ранней электричкой,
и скоро сделалось привычкой
дрожанье стёкол изнутри.

Бежал забор. Мелькал собор.
На полосатом полустанке
усталый раб сосал туборг
из алюминиевой банки.
Я открывал свой ушлый комп,
и мозг давился первой строчкой,
еще корявой и неточной,
не вылизанной языком.

Но это тоже - я я я,
кому, по молодости вешней,
реклама женского белья
казалась прелестью нездешней.
Возвышенное полотно,
где пышнотелая Виола
несла очарованье пола
как изначальное Оно.

Взгляд упирался в облака,
не продолжая вертикали.
Не дорастали до стишка
слова, и нехотя стихали.
Волнами облачной реки
светило колыхалось утло,
и вслед за ним вставало утро -
всегда не с той строки.

Планктон - нет рук, но есть спина да рожи...

Параллели
По ходу чтения.

Дайте Тютчеву стрекозу -
Догадайтесь, почему!
Веневитинову - розу,
Ну а перстень - никому.

Дайте череп мне Сенеки;
Дайте мне Вергильев стих -
Затряслись бы человеки
От глаголов уст моих!

И вторая:

Ты помнишь ли, Мария,
Один старинный дом
И липы вековые
Над дремлющим прудом?

Стучат. Кто там? — Мария? -
Отворишь дверь. — Кто там? —
Ответа нет. Живые
Не так приходят к нам...

А Алексей Константинович приходит. Живой, курилка.

Аж две публикации в журнале "Вечерний Гондольер":

http://gondola.zamok.net/tek/

Стихи и поэмка.

Спасибо редакции, и особенно Володе Радуге за инициативу!

Ночью вода черна в заливе
Морщит луну шуршит льняным
как одеяло постелили
и забавляются под ним

Гонит осколки и обломки
пузом провозит раз пятьсот
Ночью вода седа у кромки
где зарывается в песок

Лодочный борт желтком окрашен
Скользкий причал давно остыл
Два огонька мигают с башен
двум огонькам далеких крыл

Властным гипнозом побережья
разум отвержен и влеком
как неподвижная медвежья
синяя точка над виском

Заходи, не тушуйся. Мы очень добры.
Это наша деревня на склоне горы.

Наши козы пасутся среди васильков.
Наши горы царят на обертках сырков.

Над деревнею, как полагается, крест.
Колокольню гроза обслюнит, да не съест.

Это родина, парень. Не надо нам петь,
как зовут по-латыни домашнюю снедь.

Почему на закате подлесок лилов,
ты запишешь - а мы обойдемся без слов.

Мы спешим к парникам, собирать огурцы.
Ты броди по лесам, собирай образцы:

крылья бабочек, лиственную бахрому.
Все, что ты соберешь - нам уже ни к чему.

Ни к чему твоя радость, пичужку открыв.
Твой шажок, ей вослед, за невидный обрыв.

Ни к чему твой последний полет. Ни при чем
твой размокший блокнот, уносимый ручьем.

Полотенце висит на крючке,
освещенное солнцем вечерним,
отраженным в разжатом зрачке,
поглощенном отверстым сеченьем
горизонта, разрезом полей
на угодья для облак и рапса.
Исполнители рады стараться
в декорациях цирка Солей.

Исполнители: свет, мошкара,
тучки, бабочки, дальше по списку,
вытворяют свои номера,
подвергаясь аренному риску.
Атакует пчела пустоту.
Провисает паук на батуте.
Опускается на парашюте
и танцует зерно на лету.

Как борцы, заплетаясь в пыли,
кувыркаются тени на раме.
Золотая арена Земли
освещаема прожекторами.
Осветитель, большой прожектер,
и художник, большой выпендрежник,
упражняются в ложно-тревожных
наложениях на монитор.

Чайки прочерк, и ласточки чирк,
живость воздуха, оторопь сада -
это сон, это кайф, это цирк
без шута - а шута и не надо.
Да и зрителя лучше не трожь,
и его вырастающей тени
не тревожь. От земной дребедени
и кусачками не оторвёшь.

девчонки поют во дворе
дурными орут голосами
любительское кабаре
полуночное наказанье

жарища уснуть нелегко
что толку глазеть на будильник
пошел заглянул в холодильник
прокисшее слил молоко

Я в Москве с 13 по 26 июля.

Наивная песенка

Просыпаюсь спозаранку. В полутьме бреду по дому.
Бормочу второй штанине раздраженное: пусти.
Вспоминаю, что бывает по-другому, по-другому -
помнил ясно, как бывает, да забыл уже почти.

Как в хозяйственном растворе недомытая посуда,
тонут в пасмурной микстуре жалкие остатки сна.
Потому что это знанье ниоткуда, ниоткуда,
и ничья теперь надежда, и ничья уже вина.

Потому, что если все мы задолжали небосводу,
если нам не откупиться содержанием жилья, -
значит, надобно готовиться к далекому походу,
к неизбежному побегу в неизвестные края.

Отгоняю эти мысли. Как знакомым, говорю им:
Ах, не будьте так наивны. Ничего мы не должны.
Вот мы с вами соберемся, со словами повоюем...
Мы еще, брат, повоюем... Только б натянуть штаны.

церковь лежит на пригорке
панцырь пустой черепахи
спрятаться бы в этой корке
жить в ученическом Бахе
и не молоть языком бы
и не торчать маяком бы
- или на дно в катакомбы

Перед сном на минуту становишься самим собой.
Ухмыляется в раме луна: мол, пришла за вами.
В пионерском лагере это называлось отбой.
Объявлялось торжественно, непререкаемыми словами.

На минуту становишься ворочающимся пацаном
на пружинистой койке - и понимаешь, как мало
сумел измениться. Всё хочется перед сном
Закопаться с носом в солдатское одеяло.

Возникают солдаты, бредущие вдоль по меже,
стоптанными сапогами по прерывистой лунной луже.
Благодарствуй, пехота. Меси по размякшей душе,
чтобы танки прошли стороною, где тверже и суше.

Возникают и танки. Их лунные тени вдали
протяженны и тонки, их всплески мушиного зуда
долетают до слуха, и так же легко мы могли
оказаться под гусеницами... Да вот живы покуда.

Начинается тихая битва. Попыхивают огоньки.
Черепашьи танки сшибаются башенными куполами.
Солдаты ложатся на пашню, распахивают зрачки,
и земля на глазах погружается в лунное пламя.

Счастье
Парусина в порыве танца
Подворачивает подол.
От гнилого залива тянется
Счастье, пахнущее водой.

На классический танец с саблями
расходившейся бузины
птица взирает расслабленно
с оседланной вышины.

Мечтательные каштаны,
Степенные старики,
Забавляются танцами
Солнечной мелюзги.

Как старые итальянцы
Средь ярмарочной кутерьмы,
Домишки приплясывают,
Притоптывая дверьми.

Яхты танцуют в гавани,
ворошат водяной костёр.
Счастье не просто главное.
Счастье - всё.

Жужжат и стрекочут
ученейшие мужи:
Счастье - наркотик.
Завяжи.

Свет уже болен.
Клонит чело.
Танец окончен. Более
ничего.

Нет и не было.
Решено.
Провальное небо
стучится в окно.

Хорошо, что на пути домой
никого вблизи не оказалось -
только птица, спев себе самой,
нехотя переметнулась в заросль.

Вот вчера преследовал мираж
путника, мечтая уклониться,
как мечтает лишний персонаж
повести исчезнуть со страницы.

Косой залив, косу обняв,
Предался с нею забытью,
И птицы дремлют на камнях,
Пережидая жизнь свою.

Летучий остров колдуна
У горизонта приводнён.
Над ним колышится луна,
Зачем-то вышедшая днём.

Здесь кажется, что и село,
И прилегающий лесок,
Как водоросли, принесло
И выбросило на песок.

Ступая на кустистый склон,
Невольно думаешь, с какой
Запел бы здесь бандонеон
Мужской пронзительной тоской.

А впрочем, мысли о мужском
Бесстрастны, как морская гладь,
И быть не нужно стариком,
Чтоб незнакомку не желать.

Затем и ходишь на причал,
Где молоком покой разлит,
Чтоб научиться не кричать,
Не жаловаться, что болит.

Не то что прибавляет сил -
И ты не то что бы устал, -
Но вырабатывает стиль
Вода, белесая, как сталь.

На коже высыхает соль.
Пора отчаливать отсель.
Пойдём домой. Накроем стол.
Не будем собирать гостей.

Им хочется стать стрелками в часах,
старинных и серьезных. Затаиться
на полке постоялого двора,
ритмично, невесомо, чуть вздыхая,
едва мерцая в полутьме медвяной,
скользить вокруг пронзительной оси,
дрожать, когда пробьет - и снова круг
за кругом, неразлучно... Будто время
рождается из этого движенья
и умирает, не успев родиться.

Advertisement